bailio

Если ты слушаешь фриджаз - Derek bailey и иже с ним - значит ты ебанутый! Ебанутый на всю голову. И это не оскорбление, а диагноз. Диагноз и все тут. Я даже отдаленно себе не представляю, что надо сожрать, выпить, употребить, вколоть, одуплить, познать, в какое астральное местечко выйти, куда нахуй сойти с ума, чтобы слушать фриджаз! Это просто мегаохуенно НЕгармоничная музыка, бля! Если ты слушаешь и любишь фриджаз и, при всем при том, твое поведение остается долгое время социально приемлемым, значит ты супермегатрезвомыслящий стрессоустойчивый чувак! То есть, в своем резюме ты можешь написать просто одну строчку: слушаю фриджаз постоянно. Это эквивалентно записям в трудовой: "Супермен", "Бэтмен" и в особенности "Человек паук". 
Как там у пророка нашего Томпсона: у нас было с собой в багажнике три тонны мескаля, 2 - героина и сто шестьдесят гигов фриджаза.

Ребят, кто-нибудь в зиму ездил в Якутию? Куда? Какие-нибудь особенные приготовления, снаряжение? Не в города - в вечную мерзлоту. 

Стеклянный ветер стальными лапами вырывает изо рта слова и белыми крупинками развеивает их дальше - туда, где не услышат, срывает последние листья и кружит их в вязкой городской безликой темноте.

А еще - я люблю. Ты знаешь.
 

Словно эпилептический припадок - настолько неожиданно меня посетило этим вечером желание послушать хороший глубокий лиричный джаз. Главное - чтобы голос был божественным, чтобы граблями дергал за робкую растекшуюся в груди желеобразной пестрой блевотной лужой душу! И я начал искать! Искать этот джаз. Искаааааать-искааааааать! Залез на ласт, скачал десяток-другой альбомов и все добросовестно прослушал. Но, подобно юной прелестной деве, которая, сколько она ни шляйся по бутикам в европейском, никак не может насытить свою злокачественную аморфную оплетенную вздувшимися узловатыми сосудами потребность ПОКУПАТЬ, так и я не мог удовлетворить свои чудовищные музыкальные конвульсии. Уже и продолговатый мозг ввинчивался в кору полушарий, уже и все члены мои вращались вокруг собственной оси, изображая чудовищную лихорадчоную пляску, но нет - никак. Как новые саааапожки, как новенеькая шубка, как легкое шелковое платье, или новый зловеще-неповторимый аромат для той юной тщедушной потряблянищи, так и для меня каждый новый альбом был только лишь очередной размером с арбуз таблеточкой валиума. 
Но! 
Но стоило только мне включить мою любимую Нину Симон... Ах, да дальше и так все понятно. 
Вывод: от добра добра!

Жизнь медленными белесыми волнами клубится в воздухе. Пластами висит, плывет, завихряясь, высвечивается под светом одинокой единственной в мире в это мгновение лампой. Словно бы приведение. Словно бы застывшее мгновение. Как разливающаяся из легких смерть, прорезает темноту. Вырезает реальность, встраивает мелодии, слова, движения, вздохи, звуки... Все это всего лишь сон. Со-о-о-о-о-о-н... Соооооооон. 

О, бедный-бедный странник! Чем? чем же тебе заняться? Что бы такого послушать в тот мрачный грустный ночной час, когда концентрированные айдиэмные ритмы с шипением вгрызаясь в твой мозг проели в нем добрую дыру, размером что твой i-pod? Когда сумашедший брейкбит словно бензопила своими острыми неровными краями искромсал тебя на части, когда голова просто-таки устала - устала слушать, устала слышать и, кажется, еще один альбомчик жесткого экспериментального айдиэма, где понамешано и техно, и чуть транса, и хип-хапа и чего только там еще не понамешано (о, да!) и это конец!.. Когда кажется, что вот этот вот чудненький альбомчик станет последним в той твоей части жизни, в которой тебя еще более-менее считали психически вменяемым. Что-о-о-о-о?! Что же делать юному неискушенному и закоренелому видавшему виды любителю элетроники в такой вот ой какой неприятный час, а?

- Послушать альбом Hard Normal Daddy от Squarepusher!

Да, знаю, далеко я ушел, аж в 1997 год, но зело достойное дело! Автор проекта - британец Tom Jenkinson - положительно ненормальный чувак. В свое время сотрудничал с FX, отчаянный любитель подыгрывать себе на своей басухе, пишет крайне взрывоопасную смесь айдиэма, джаза и джангла (это если не вдаваться в подробности). Альбом хорош своей чрезвычайной экспериментальностью и, что редкость для экспериментала, внимание, - мелодичностью. Большинство треков сопровождают психоделичные фанковые драм-импровизации, которые, кажется, с каждым витком ритма видоизменяются, плавятся, превращаются в что-то иное, не повторяясь при этом ни разу! Ни разу, улавливаете!? Том при этом еще и фанкует на своей басухе, а электронно-айдиэмные запилы, врезаясь в эту уже и без того ПСИХОделическую абсолютно ненормальную музыку, превращают её в нечто еще более своеобразное и беспрецедентное.

Так или иначе, благодаря тёёёёёёёёёплым барабанам и пружинистой басухе, айдиэм этого альбома приобретает этакий чуть ретровый, очень нежный и мягкий окрас. Эта музыка не давит, не въедается, не врезается, не расплющивает, не уносит, она чрезвычайно цепляет, но мяяяягко-мяяяяягко цепляет, она увлекает своей непредсказуемостью, подкупает своей теплотой. И заставляет слушать тебя сдушать её снова и снова. Каждый меломан должен обязательно иметь этот диск в своей коллекции!

Squarepusher – Hard Normal Daddy (1997, Warp)



Track list
1. Coopers World
2. Beat Street
3. Rustic Raver
4. Last Ram Dispute
5. Chin Happy
6. Papalon
7. E8 Boogie
8. Vic Acid
9. The Fat Controller
10. Male Pill Part 13
11. Rat/P's & Q's
12. Rebus

DOWNLOAD: narod.ru/disk/13935280000/Squarepusher%20-%20Hard%20Normal%20Daddy.rar.html

Да... то была жестяная для них неделька. Словно ожившие мертвецы, иссиня-холодные, болезненно-бледные, с растекавшимися пятнами чернильных кругов под глазами... Жесткие, ломкие, угловатые, сделанные из просроченной бетонной пыли люди. Но они не знали меры в своей страсти. Обезумешие, опьяненные, они без всякого удержу слизывали со стен эти ломанные ритмы, бултыхались в брейкбите, без всякого удержу жрали раскаленный деформировавшийся айдиэм! Под будоражащие звуки музыки они предавались коллеткивному безумию. Тело заходило за тело. Раскаленный магмический пот проедал дымящиеся дырки в паркете, странных цветов огни мелькали на стенах, темнота поглощала тот звериный рык, что обволакивал всю кодлу. Снова и снова они вдалбливали в себя порцию за порцией, альбом за альбомом без малейшего перерыва. И он иргал. он грохотал в их головах, словно поезд в тоннеле. Каждая вибрация отдавалась в них ужасающей искривляющей тягучее пространство-время, болью. Сизое и терпкое оно распадалось, кусками валилось к их ногам и плавилось айдиэмом, плавилось, сливаясь в огромную желтовато-фиолетовую пахучую массу (и запах этот уже один, сам по себе, способен был свести с ума), забиравшуюся синими струйками под кожу, замещая собою кровь... И вот, все в липкой красной жиже, словно обмазанные на сожжение чучела они сидели, завороженные!..

На седьмой день, собрав последние крохи лежащей на подоконнике пыли в кулак, Джонни чудовищным усилием тупорылой воли заставил себя подойти к компу. И этот потрясающий джазовый вмаз... Ах! Покой вдруг ярким сиянием озарил их шершавые полувытекшие глаза, вернув все на место, он возвестил, наконец: рассвет пришел.
 

5' nizza

Музыкальная группа в начале двухтысячедесятых (по ч. летисчю) годов под названием "Пятница"*. Она была широко известна и особо почитаема среди некоторых неформалов**, именовавших себя "растаманами"***. Также группа пользовалась почетом среди разномастной интеллигенции и абстрактной богемы. Тексты этой музыкальной группы были проникнуты любовью**** ко всему живому, отказу от насилия ради перехода к новой гуманности.
Это яркий пример того, что не все представители рода Homo были кретинами.

*Прим. ред. В оригинале "5nizza"
** Неформалы - см. стр. 141, первый абзац.
*** Растаманы - см. стр. 1067, пятый абзац.
****любовь - 724765123487623к12987982769782678ук69878ёи9 89 87н78нвс76пис87нс7823нк7892нси982нси89цнс9и
 

- Верно, упасть и заснуть?
- А девушек нынче каких отливают, видали?
- Отливают?
- Конечно! Ставят пару высоких сапог и в них наливают густой горячий раствор будущей девушки. По мере заполнения сапог раствор взаимодействует с кислородом воздуха и принимает форму девичьего тела.
- Чудно это!
 

Минимализм? Кастрированная фантазия.
Минимализм? Стеклянноглазая педантичность.
Минимализм? Гениальность!


3. Красный дневник. Кровь.
Эта музыка НИКАКАЯ.
И именно поэтому она НРАВИТСЯ.
Битке, конечно, гениален. Гениален потому, что он сумел уловить и выразить дух времени. Резонировать с нашей кричащей внутренней пустотой. С той апатией, которая опутала сегодня людей. Битке это тот самый педантичный немецкий медведь, который будет своим шершавым языком вылизывать любую красивую вещь до состояния идеальной выхолощенности. Критики, конечно, не говорят об этом. Они говорят: не минимализм, но абстрактность. Какая абстрактность? Когда всем безразлично, остается только хуйнуть свой четырехполюсный звуковой фильтр об пол, да записать, что он там себе бормочет. И услышать совершенно пустой даб. Услышать музыку, которая, несмотря на всю свою объемность, продуманность и идеальную вычищенность, не рождает никаких образов, не будит эмоций, но оторваться от которой просто невозможно. Она завораживает. Потому что пуста. И именно в этом – гениальна.

1. Синий дневник. Юля, 11-Б.
Выходные прошли скучно. Никаких развлечений не было. Хуже нет, чем сидеть дома. Отвратительно. Я ненавижу всех. Мне все равно.
Я терплю унылое настоящее только потому, что у меня будет восхитительное будущее!
В Москву!!!!! Работать, работать, работать!!!!!!!!!!!
И получать за это денежку  
Много денежек!

2. Желтый дневник. Pole.
С технической точки зрения моя музыка устроена довольно несложно: «Её атмосфера распадается на три слоя: на самом верху потрескивание, в середине - аккорды, внизу – бас-линия. Можно слушать всё это по отдельности, а можно и всё вместе. Функционировать это будет и в том, и в другом случае.

Pole, '1


DOWNLOAD:<a href="http://narod.ru/disk/13352211000/Pole%20CD1_Blue.rar.html" target=_blank>Pole CD1_Blue.rar</a>

Pole, '2


DOWNLOAD: <a href="http://narod.ru/disk/13352488000/Pole%20CD2_Red.rar.html" target=_blank>Pole CD2_Red.rar</a>



Pole, '3


DOWNLOAD: <a href="http://narod.ru/disk/13352746000/Pole%20CD3_Yellow.rar.html" target=_blank>Pole CD3_Yellow.rar</a>


  

Как если бы из моих нежно-розовых тончайших артистичных кистей росли бы не пальцы, а маленькие-маленькие топорики. Ровным счетом такие же, какими кот Том пытается зарубить мышу Джерри в небезызвестном мультике. Как если бы вместо черно-белых по-деловому глянцеватых клавиш эти топорики ударяли бы прямо по мозгу. По розовым извилинам, блядь. В кровь.

Это пианино... Иногда ты как будто бы медленно ныряешь в бассейн. Чувствуешь каждой клеточкой своей бескрылой перистожаберной души, как вода по-женски обхватывает тебя. Открываешь глаза и колющая синева разрезает тебя на двое. На трое. Вчетверо. Кромсает на бесконечно мелкие кусочки, на атомы, мезоны и МЮОНЫ, на крохотные э-ле-к-тро-ны. Кромсает как те самые топорики, как вибрирующая натянутая медь фортепьянных струн этого парня. Воду пронизывают маленькие кривые мечи, настоящие солнечные молнии. Как будто нож опустили в стакан с водой. Пре-ло-мле-ние. Они волнуются, изгибаются, прыгают и телепартируются с места на место. Скорость света составляет около трехсот тысяч километров в секунду. Что-то такое вырисовывается неровным ужасным почерком на смазанном кафельном дне.

Вобщем, это фортепьяно. Это струнные. Это электронщина. Это какие-то поющие птички. Первая половина альбома- голубоглазая блондинка-лагуна, вторая половина - пылающая кроваво-красная глотка утопающих в магме легковесных перышков-звуков.
В этом эмбиенте буквально-таки хочется утопиться.
Захлебнуться айдиэмом.


"http://narod.ru/disk/13126640000/Fjordne%20-%20The%20Setting%20Sun%20(2009).rar.html"

Хорошо в погожий летний денек сидеть на лавочке, закинув ногу на ногу и смотреть по сторонам. Зеленоватый, цвета окисленной меди, старенький мерседес стоит под липкой: "Вот какую машину я бы себе хотел". Я вижу, как когда-то давно из него вышли трое, одетые в серо-синие костюмы, с животами и нелепо болтающимися в стороны, словно маятники, галстуками, они шумно хлопнули дверьми. Водитель запер машину. Заправляя выпроставшиеся рубашки назад в штаны, они с суровым видом молча пошли куда-то. Все трое. И более никогда к этой машине не возвращались. А она стоит, покинутая, все такая же чистенькая и блестящая, как в тот самый день, когда её здесь оставили. Что это были за люди, что им было нужно и куда они исчезли - непонятно. А он - зеленый, цвета окислившейся меди, стоит по сию пору, неподвластный времени, нетронутый его разрушительными одряхляющими потоками.

- Есть жизнь как цель, а есть жизнь как процесс.

Хорошо в погожий летний денек сидеть на лавочке, закинув ногу на ногу и смотреть по сторонам. Огромный толстенный ствол. Представляю, как двое или трое берут белую синтетическую веревку и начинают обвязывать его. В месте, где веревка смыкается, они делают пометку красным маркером. И потом прикладывают веревку к метру. Округляют глаза и рты: оооооооо, ничего себе! Ствол и вправду толстенный. Что это? Смотрю на листья, чтобы понять. Липа, чтоль? Да, кажется липа. Сколько она стоит уже здесь такая? Как ей повезло. Вырасти в месте, где по соседству больше нет никаких деревьев. только благодаря этому - благодаря своему одиночеству она и смогла вырасти такой большой. Никто не мешал, никто не загораживал солнце, ни с кем не нужно делиться. Сколько она еще тут простоит? Кто её знает? Наверно, все равно когда-нибудь придет кто-то и спилит её, эту большущую толстую липу. А у земли, у самых корней она дает новые побеги. Это хорошо, это хороший знак. Значит сильная, значит здоровая, значит стремится жить. Мощь. Так выглядит мощь, говорю я себе.

- Для меня отсутствие движения равнозначно смерти. Движение - жизнь.

Табличка гласит "посторонним вход воспрещен". Интересно, это и меня касается? Я - посторонний? наверно, нет. Значит, не меня. Посторонний: Камю, Саша. Падение.

- ... и вот они вышли из леса, и старый учитель сказал: смотрите, вон идут сто и один.

В погожий летний денек хорошо сидеть на лавочке и ждать, когда огромный синий трамвай, грохоча, пронесется мимо твоих карих глаз. Сесть в него, смотреть на улицу и думать о своем.

Сегодня, когда я открыл глаза, я отчетливо понял: вот из этих вот фотографий на стенке, что беспорядочной мозаикой раскинулись на ней ... Из них на меня, из каждой, мощным потоком льются люди, ситуации, эмоции, интерьеры. Они обрушиваются на меня внезапно, обездвиживают и поражают в самое сердце. Это безвозвратно утерянные моменты, мертвые навсегда. Можно смотреть на них и думать о том, что этого больше не будет никогда. Что это - прожитое, прошлое, опавшие листья, стертые безжалостной пятой времени в пыль. "Я фотограф и я заливаю цементом жизнь".
 

Изнальчик! 

В тишайшую августовскую ночь, когда из-за парчовых белесых облаков на небе масляным пятном смазывается луна, когда тихий лепет волн у берега, когда шары ивовых крон будто бы светятся изнутри , а уплывающие с края пруда утки только усиливают грусть... Когда под ногами шуршит гравий... В эту ночь у пруда стоит одинокое кресло, видное издалека лишь неразличимым силуэтом на маленьких ножках. В кресле сидит человек. Рядом стоит на своей единственной тонкой лапе торшер и светит тусклым красным светом.
Только котлован пруда. Местами смоляная, а местами жемчужная, местами белая - как ватман - вода. И луна. Смазанная, словно не в фокусе. Когда холодный воздух нежно леденит скулы и пытается неверными пока еще робкими движениями забраться под рубашку - в такие ночи чувствуешь, словно едва-едва дрожащий воздух, пока еще легкую поступь осени. И вот, сидит в кресле одинокий человек, посередине нигде и под красным торшером у самого края пруда, завернувшись в теплый плед, читает книжку. Одна половина его лица красная и теплая, а другая - затененная от колышущейся справа черной воды.
Вдруг он с нежностью мягко не спеша откладывает открытую книгу на колени, усталым движением снимает очки, потирает двумя пальцами глаза. Поднимает голову вверх к небу, и его взгляд замирает. Вздох, изо рта вырывается клубочек пара. Губы трогает легкая улыбка, ну а брови ползут домиком вверх.
Спустя время он встает, складывает на кресло плед, слышится звук захлопнувшейся книги, металлический звон шнурочка и красный свет над озером вдруг пропадает. Теперь мы видим лишь темные тени, силуэты, да одинокое размазанное лунное пятно в ночном мареве туч.

И строки и буквы - мои любимые - утонут. Утонут в черной бездне ваших утренних заспанных глаз. Смешаются с другими-прочими, проскочатся, как секнудной стрелки движения, незамеченными.
Буду винить в этом только себя. 

Новый выпуск поэтического сборника "Хуйня". 

Кошку черную с багровым отливом
в себя взяли
две косматые
кривые
большущие руки.
Погрузили ее в мыльный раствор "Обыденность", что так красиво на солнце играет разными цветами и пенится.
И давай ее стирать - бедную кошатину.
Брали прям-таки за шкуру,
складывали пополам и как давай тереть,
Чтобы блестела шкура, чтобы лоск и чистота.
Терли - терли косматые большие жесткие и мозолистые руки
Бедную животину.
Потом принялись ее в холодной полоскать, в ключевой водице.
И, как отполоскали да прополоскали, - бросили бедную животину - тряпку - на пыльную-пыльную землю.
Потому что отработанный материал.

 

Захлопнуть ночью светлые двери -те, за которыми не выключен свет - словно собственных глаз веки - и очутиться с темнотой в анфас. 

Она стояла - живое воплощение понятия «женщины средних лет»: бочонкообразная, накрашенная, невысокого роста с грудью третьего размера, закованная в броню белого медицинского халата. Отрезала слова, как секачом отрубала куски от окорока. Стояла, уперев негнущийся взгляд в исписанную бумажонку, словно офицер-гитлеровец, зачитывающий приговор. Говорила так, словно пережевывала скрежещущее немецкое железо. Монотонная речь из приглаженных топорщащихся изогнутых едва прирученных и ощерившихся тяжелых букв.
- Бег не ваш вид спорта, - выковала она.
«Бег не ваш вид спорта», - куски железного лома упали к его ногам.
Она сказали ему: бег - не ваш вид спорта.
Они сказали ему: бег – не ваш вид спорта.
Сказали: вам бегать нельзя.
Так и сказали: не ваш вид спорта. Бег. Не ваш. Не ваш вид. Спорта.
Сказали, глядя на него тупыми куриными глазками: бег не ваш вид спорта.
Да, так и сказали: не ваш. Не ваш вид спорта.
Сначала он вообще не понял о чем это они? Как это? Как это - не мой?
- Сердце.
Бег - не ваш вид спорта.
Вам бегать нельзя.
Нельзя.
Что за бред, как это нельзя?
 Как это - не бегать?
Я не могу не бегать.
Не могу не бегать.
Не могу не бегать.
… не бегать, не бегать, не бегать, не бегать,
бегать, бегать, бегать, бегать, -
ать, ать, ать, ать, - эхом разносилось у него в голове.
Не могу я…
Она повторила еще раз. Сказала еще раз. Словно бы расстреляла его. Стояла в своем белом халате - воплощение фашизма и мизантропии. Демон, облеченный властью безоговорочного мистического знания. Бесстрастная пожирательница грез. Самодовольная, круглая, студенистая, как холодец. Смотрела ему прямо в глаза и просто и хладнокровно сообщала: бег не ваш вид спорта. Сообщала ему снова и снова, раз за разом - вбивала в руки и ноги огромные неровные гвозди - тем же тоном, каким кассирши в продуктовых сообщают: тридцать два пятьдесят.
Он не понял. Просто не мог понять вот так вот с наскоку. А она стоит перед ним - памятник женщине- врачу и протягивает ему его "карточку". Сердце - не ваш. Нельзя бегать.
Вам. Нельзя. Бегать.
Нельзя. Нельзя.
Он ничего не понимал. А она не понимала, чего тут непонятного.
До него долетали отдельные слова. Звуки, подобие слов. Их он мог понять. Но, похожие на куски мозаики из разных наборов, они просто не складывались вместе. Как он ни крутил их и не переставлял – ничего не получалось. Бессмыслица: ваш бег не спорта; спорта не ваш вид бег; бег спорта вид ваш не - ерунда какая-то.
Он.
 Перестал.
 Бегать.
Ходил по квартире, как старый пес, который всю жизнь прожил на улице, сторожа хозяйское добро, а теперь сторожить ничего не нужно: старость, заслуженный отдых, пенсия. Все, теперь живи себе, ешь да пей, ни забот, ни хлопот. Доживай, дрыхни, да подставляй слегка плешивую седоватую макушку под мягкие хозяйские руки. Чего еще нужно? Ходил, как этот самый пес – потерянный, хмурый. Разве что не клацал по полу нестриженными своими когтями. Ходил из гостиной по длинному темному коридору на кухню и обратно. На кухню и обратно. Туда-сюда. Из гостиной на кухню, а с кухни – в гостиную. А потом опять шел на кухню. И обратно. И снова… Иногда вставал у окна и замирал. Мир в эти моменты с бесстрастностью ветра врезался в его пустые глаза сквозь холодные оконные стекла. Он просто смотрел. Смотрел на улицу. Смотрел и смотрел. Его на ней не было. Не было его и здесь, на кухне.
Бег не ваш вид спорта. Не ваш, нельзя бегать.
- Я не могу не бегать, понимаешь? - обращался он к любимой. Лежал рядом. Проводил рукой по ее мягкой коже, шептал наушко слова любви. Оба голые. Обнимал ее и говорил: "Они сказали, бег не мой вид спорта». Говорил и смотрел на нее, и ждал. Нет ответа. Она вздыхала и морщила брови. Он все не мог понять - как это? Думал, может она поймет и расскажет ему. Что это значит - не ваш вид спорта? Ну, когда нельзя. Когда не ваш. Когда сердце. Понимаешь?
Ходил да смотрел по сторонам. Невидящим взглядом. Как фонарь с перегоревшей лампой: он бы и рад светить, да нечем. Вроде бы и все как обычно. Вроде, ничего не изменилось. Просто он не бегал. Перестал. Не мой вид…спорта? Как - не мог понять. Как это?
Он все вспоминал, так и видел: стоит перед ним эта бабища – как живая - врач и смотрит на него своим пролетарским взглядом. Взглядом, в котором отчетливо читалось: театр - одна штука в неделю, рахманиновский зал - одна штука в неделю, книга - одна штука в две недели, выставка - одна штука... и так далее. Протягивает ему карточку. Куриный взгляд: «Карточку возьмите».
Бег это единственное, что ему по-настоящему нравилось.  
Он отдыхал, когда бегал. Обо всем забывал. Смотрел вперед и бежал. Работал ногами. Больше ничего не нужно. Всегда так хорошо после бега. И ей он об этом тоже говорил: «когда побегаю, мне хорошо». Так и говорил. А теперь он не мой вид спорта. Бег.
Он
больше
ничего
не
умел.
Он плавал и занимался скалолазанием, играл в теннис, но это все не то. Это ведь не бег. Хорошо, конечно, но не бег.
Они ему сказали: бег не ваш вид спорта.
«Мне сказали: бег не мой вид спорта», - говорил и поднимал зеркальные, наивные и полные надежды глаза на своего лучшего друга – может он поймет? Друг тоже не понимал и молчал. Наверное, искал глазами ответ на истертом старом паркете. Как будто бы он мог там лежать – затерялся в щели между обшарпанных досок. Говорил-говорил что-то. Ронял изо рта слова.
Как это - не мой вид спорта? - спрашивал он её. Себя спрашивал. Ходил из угла в угол. Снова и снова. Да, как этот самый старый ненужный пес. Потерянный. Смотрел в окно. Клал хозяйке на колени голову – погладь. Ничего. Внутри ничего не было. Ничего: пустота.
Он так не мог.
Однажды он просто одел шорты, одел майку, натянул носки, зашнуровал кроссовки и пошел бегать. Как раньше – это ведь так просто. И хорошо. Просто хорошо. Просто бежать. Одному.
Хорошо.
И так день за днем, как раньше, до того, как ему сказали, «не ваш вид спорта».  
Бежал.
И хоть он этого и не видел, но знал, что когда он отрывал пятки от земли, то вслед за ними, словно новорожденные, взвивались маленькие клубочки пыли.
Однажды он упал на пыльную беговую дорожку. Лежал весь в пыли. Упал и не встал. Так и не смог встать. Остался лежать на пыльной дороге, как тот самый пес.

 

Люди добрые (и злые), обясните мне, пожалуйста, это только меня одного чуть ли не каждый день добавляют к себе в "друзья" (как же все-таки девальвировало это понятие с развитием социальных сетей ) неведомые мне маньяки люди, которым впридачу к своим уже полуторамиллионам френдов не хватает имеено моей персоны? Может быть, даже кто-нибудь знает, зачем они это делают?

Представьте себе.

Услышьте.
Мерный шорох.
Что-то жарится на сковородке.
Шипение.
Сплошная завеса шкворчащих радиопомех.
Это дождь. Дождь.
Отдельные капельки, обособленные, замкнутые, конечные. Вещь в себе. Идеальные. Мокрые. Холоооодные.
Падают и разбиваются о землю.
Этого представлять не нужно.
Представьте себе дождь. Шум джождя. Когда с утра в теплой постели вы лежите под мягким одеялом и с закрытыми глазами слышите. Слышите этот занавес. Бархатный. Монотонный. Баюкающий. Нежный. Как прикосновение губ любимого человека. Как его теплое и влажное дыхание у вас где-то на шее рядом с ушком.

Сейчас на улице дождя нет. Но кажется, что он должен быть. Сейчас на улице серая фата неба. Отражается в серой твердости асфальта. Я выхожу из дома. Всюду - красота. Невероятной силы.
Свисающие с неба зеленые сережки и обрывки березовых веток.
Прикорнувший на площадке знакомый пес. Лениво подмигивает мне одним откртым глазом.
Разбросанные в каком-то ужасно правильном, в единственно возможном (здесь следовало бы написать экзистенциальном) порядке строительные материалы. Теплые симметричные вееры деревянных черенков лопат. В центре композиции - зеленая трехколка с кучей чернявой сочной земли. Пятерня блоков для паребрика. Все это лежит на земле. Будто какая-то божественная огромная рука разбросала это по своей прихоти. Взяла и бросила, как дети бросают игрушки где попало.
Осколки цветов, цветы. Вишня и слива: "никогда не мог отличить одно от другого". Белые, они бросаются в глаза, впиваются в них, жалят словно пчелы. Подойти ближе, решиться. Задержать дыхание и выбрать один - один цветок. Смотреть на него. Дышать им. Чувствовать его в своей груди непонятной тяжестью. Как ненормальный, задрав голову. Рядом какой-то жучок поводит усиками.
Время сочинять хокку.
Время сочинять хокку.
Время сочинять хокку.
Хокку
Хокку
Хокку
И это только один цветок. А еще сквозь ограду на меня смотрят синенькие мелкие глазки, округлыми пятнами на зеленой траве лежат свежайшие одуванчики. Веточки курослепа (как у тадеуша ружевича - курослеп - оттого, что куры слепнут). Я обращаю внимание даже на то, как падают на землю сверху веточки. Смотрю вперед на колею дороги. Вдалеке перспективой сходятся прямые линии дороги, зданий, полосок земли.
Люди. Машины. Представляю себе одно единственное прекрасное цветущее дерево посреди движущихся по кругу фырчащих и грохочащих, источающих грязные серые зловонные тучи дыма и гари машин. Огромных этаких равнодушных ко всему железных ублюдков. Конечно слепых. Много, они ездят по кругу вокруг несчастного деревца. Его серые шероховатые веточки тихоньку покачиваются. Видите? Никому до него нет дела.
Я похож на травинку. Занимаю свое местов пространстве. Стройная тонкая упругая, высокая и зеленая травинка.
Образы. Картинки, фантомы, следы, осколки. И снова: образы, картинки, фантомы, прозрачные осколки этого мира - все то колеблет меня, как воздух качает травинку. Я гнусь и верчусь во все стороны. Переливаюсь зеленым. По мне ползет черный важный жук. Вверх - к небу. Конечно, к чему же еще может стремиться жук? К прекрасному небу.
Я пытаюсь подобрать слова. Эти образы касаются меня как бритвой по коже. Как наждачкой по небу. Как иголки под ногятми. Стрела в сердце. Кровоточащая рана. Я вижу столько всего прекрасного, но! Но не могу подобрать слов. Приставить, ладно подогнать одну к другому, как кладут кирпичи. Не могу. В голову приходят банальный затертые до дыр фразы (как и само это выражение - затертые до дыр). Я действительно представляю себе как стрела на огромной скорости врезается мне в грудь, попадает в сердце. И начинает капать кровь. Я не могу ее вытащить. Раненый красотой, я держусь за багровый на кончике черенок, с скрежещущей силой сжимаю его обеими ладонями. Беззвучно и беспомощно задран к небу алый болезненно-искривленный овал моего алчущего слов раскрытого рта.
Но я нем. Нем. Немой. Беззвучен. Молчалив. Не могу связать и двух слов. Как передать, рассказать обо всей этой красоте? Надо быть поэтом? Но я не поэт
- немой.
Если бы я следовал древнеяпонскому кодексу и всякий раз при виде чего-нибудь прекрасного останавливался и любовался бы, то наврядли я бы вообще дошел до сбербанка, куда направлялся. 10 минут ходьбы. Нет, я бы не дошел.

Настолько прекрасен мир. Настолько бедные образы моего языка. Короткие обрезанные предложения, обрубленные, куцие. Это потому, что я боюсь. Боюсь своих слов.
Я бы мог сказать, что природа была похожа на бескрылых птиц. На безграничное небо, на отражение солнца в стали спокойной воды, на журчащий ручеек, на что?... На то же еще? Я не поэт, не поэт, не поэт, не поэт. Калека.
Простите меня.